Игорь Губерман

Предыдущая тема Следующая тема Перейти вниз

Игорь Губерман

Сообщение  valery40 в Чт Мар 11, 2010 6:19 am

Подлинно литературный мемуар
Игорь Губерман
Это, конечно с Пушкина так повелось и укрепилось в нашем сознании, что у каждого пишущего имеется в судьбе некий мэтр, который его некогда благословил. А в гроб сходя или несколько раньше - это детали. Но любого можно спросить: а кто был твой Державин? - и он поймет без разъяснений и ответит.

У меня так получилось, что мэтров, к которым я пришел с тетрадками стихов, было двое, и оба решительно отказали мне в благословении. А так как люди это были замечательные, то об этом грех не рассказать.

О первом написать могу я коротко и мало: у Михаила Аркадьевича Светлова я просидел всего лишь час. До этого он очень долго по телефону пытался отделаться от меня - ему звонили сотни графоманов, и я вполне его сейчас понимаю, но тридцать с лишним лет назад я совершенно был уверен, что пишу прекрасно и достоин. И конечно, был настырен, непонятлив и бестактен. Я тогда написал много стихов о евреях, с усердием и страстью завывал их на всех дружеских попойках, пользовался шумным успехом у поддавших приятелей и неприхотливых подруг - я был уверен, что старый мэтр придет в восторг и произнесет мне что-нибудь напутственное. Или, к примеру, пригласит по четвергам ходить к нему на семинары, а в субботу - вместе ужинать в компании коллег. И не могу я точно объяснить, зачем я так хотел его увидеть, но те, кто начинал писать, меня поймут: душе необходимо подтверждение, что нечто есть в тебе и стоит продолжать. И я не верю тем, кто говорит, что он в такой поддержке не нуждался и рос самостоятельно, как алмазный кристалл. Не верю.

После пяти-шести звонков Светлов сдался и назначил мне какой-то утренний час. Смутно надеясь, очевидно, что я не смогу пропустить работу (я сказал ему, что по профессии - инженер). Но на работу я наплевал еще накануне: собирал написанное, отбирал, что читать почтенному мэтру, с диким старанием пытался сочинить какие-нибудь легкие шутки-экспромты, чтобы ими походя и случайно блеснуть в беседе о том о сем.

Светлов принял меня, лежа на диване. "Простудился накануне", - сказал он кисло и принял таблетку анальгина, жадно запив ее холодной водой. Я такую простуду тоже знавал (и пивом от нее отпаивался), это прибавило мне бодрости, но пошутить на тему своих догадок я не посмел. После нескольких каких-то пустых фраз (даже на свою знаменитую насмешливую приветливость не было в то утро сил у Светлова) я начал усердно и старательно читать стихи. "Что в них смешного? - с ужасом думал я в процессе чтения. - Отчего друзья всегда так хохотали в застольях?" Слушавший меня поэт ни разу не улыбнулся. Я читал уже минут двадцать и от горя начал Даже педалировать смешные места, как это делают плохие актеры на халтурах в сельских клубах, - не помогло. Я остановился и понурился.
- А чего тебе не нравится работать инженером, - вяло сказал Светлов, - такая хорошая профессия?
- Мне нравится, - сказал я тусклым голосом. Никаких летучих экспромтов на эту тему я не догадался приготовить.
- Ну, еще почитай, - сказал Светлов тоскливо. Я послушно почитал еще.

О Господи, какое длинное бездарное занудство я, оказывается, пишу! Очень хотелось встать и убежать.

- Знаешь, - сказал Светлов очень серьезно, - ты извини, я себя плохо чувствую, ты позвони мне как-нибудь еще...
Я с облегчением вскочил.
- А главное, - сказал Светлов, - подумай на досуге...
Я злобно ожидал полезного совета больше читать классиков. За каким чертом я поперся к этому усталому старику?
- Понимаешь, - медленно тянул Светлов, будто раздумывая, стоит ли мне это говорить, - понимаешь, ты все про евреев пишешь, я когда-то тоже ведь писал такое...
"Но я поэтому ведь именно к вам и пришел", - хотел я сказать, но лишь уныло кивнул.
- А поезда эти, - твердо сказал Светлов, - идут в разные стороны, и тебя между ними разорвет. Ты понимаешь?

Много лет спустя я это понял (кожей ощутив), а в ту минуту снова тупо кивнул. И боюсь, что Светлов тогда подумал, что я чьи-то ему чужие читал стихи, ибо ни одну из заготовленных летучих реплик я не произнес, а только жалко и угрюмо кивал. А я зато, слетая со ступеньки на ступеньку, перемахивая по две от вернувшейся легкости бытия, так честил, в свою очередь, этого живого полуживого классика, что Светлов наверняка икал и пил холодную воду.

Но ничуть это меня не отрезвило, и спустя короткое время я снова поперся (за благословением, разумеется) на семинар переводчиков, который вел поэт Давид Самойлов. Меня туда приятель пригласил, сам он уже давно и здорово переводил с подстрочников кого придется. Читали там по очереди - кто как сидел, - а перед этим коротко представлялись. Почитал и я; мои будущие коллеги смеялись, и Самойлов смеялся, а потом сказал:
- А чего вам не нравится работать инженером, такая хорошая профессия?
Я обалдел от полного совпадения слов обоих мэтров и смотрел на него с тупостью такой, что все опять, засранцы, засмеялись. А Самойлов добавил:
- Не уверен я, что стоит вам ходить на семинар, уж очень узкая у вас тематика.

Я много лет спустя ему эти слова напомнил, он хохотнул и жизнерадостно сказал:
- Нет, хорошо, что я тебя тогда прогнал, а то скатились бы мы все в болото местечкового национализма. Наливай, а то опять в печаль ударишься.

Я к тому времени давно уже писал четверостишия. А как все это началось - не помню. Кажется, мне все-таки, что первыми были записки Саше Городницкому. Он жил тогда еще в Питере, а наезжал в Москву петь песни на кухнях у друзей и любить свою будущую жену Анну Наль. И было много шуток связано тогда с ее именем, все говорили, например, что Сашка ездит к нам в столицу принимать аннанальгин. А так как жить им было негде, то друзья их привечали у себя, у нас они при первой же возможности останавливались на привал особенно охотно, потому и помню я стишок, повешенный однажды мною на дверях их комнаты:

Через год на край столицы
все туристы рвались,
тут недавно Городницкий
делал аннанализ.

А сразу после этого я почему-то ясно помню Питер: я живу у Сашки, мне в архиве по знакомству дают разные бумаги, чтобы я читал их дома, и сижу я у него в задней комнате, делая выписки для книги о великом психиатре Бехтереве. А в комнату переднюю его приятели водили своих девушек, и я (от зависти, естественно) так злился и не мог сосредоточиться (попробуй это сделать под хрипы и стенания любви), что как-то на тахту в передней комнате положил лист ватмана со стихотворной укоризной (в Израиле шла война):

Поваливши на лежанку,
тут еврей любил славянку;
днем подобные славянки
для арабов строят танки.

А памятливый Городницкий мне прочел еще один стишок. Он как-то утром открыл для меня консервы, только я их есть не стал, а сверху на листочке написал:

Дохнула смерть незримым взмахом крыл;
Сальери шпроты Моцарту открыл.

А может быть, и раньше я ступал на эту скользкую стезю? Поскольку вспомнился еще один стишок:

Следит за всем судьба-индейка:
я лишь подумал о жене,
а где-то пухлая еврейка
уже мечтает обо мне.

А позже чуть уже писали мы наперебой с Юликом Китаевичем стишки для моей жены Таты, лежавшей дома по беременности, ибо так предписал врач. Писали мы на клочках, которые вешали над ней на стенку, оттого и первое название таких стихов было китайское: дацзыбао. Один из них я помню, он был явно мой, а две первые строки - из популярной песни:

Моя жена - не струйка дыма,
что тает вдруг в сиянье дня,
но свет гася, ложусь я мимо,
поскольку ей нельзя меня.

Наверно, столь могучим дружеским одобрением я был награжден за это мало-высокохудожественное творчество, что вскоре стал уже писать одни четверостишия. И обнаружил с удивлением, что мне четырех строк сполна хватает, чтобы выразить и высказать все - все до капли, что хочу я выразить и высказать. Ибо короткие, как выяснилось, мысли я имел, и чувства испытывал непродолжительно. И просто этого не стоило стесняться. И сама собой отпала прежняя охота получить благословение от какого-нибудь зазевавшегося мэтра. Мне хватило добродушной фразы старого драматурга Алексея Файко - штук пять стишков услышав от меня, он ласково сказал:
- Да ты Абрам Хайям! - И я был счастлив.

Но не остался я без теплого напутственного слова. А Державиным моим вдруг оказался десять лет спустя человек совсем неожиданный: литературовед Леонид Ефимович Пинский. Хотя был он специалист по Рабле, Шекспиру и вообще Средневековью, но на самом деле он являлся в чистом виде живой литературно-философской энциклопедией. А так как еще был он по самой сути и природе своей наставником, учителем, монологистом, то каждая моя встреча с ним оборачивалась долгой и горячей лекцией-проповедью на любую подвернувшуюся тему. Говорил он сочно, остроумно и безжалостно, и счастьем было слушать его, а если удавалось понять, то счастьем Двойным. Я понимал его далеко не всегда, ибо он был образован чрезвычайно и не находил необходимым спускаться до уровня собеседника, а про уровень познаний нашего поколения говорить, я думаю, не надо, считанные единицы - не в счет.
К Леониду Ефимовичу Пинскому я ходил брать книги для чтения - многие десятки людей в Москве (и не только в ней) обязаны своей духовной зрячестью его спокойному бесстрашию: он держал дома огромную библиотеку самиздата. За такие книги, найденные при обысках, неукоснительно давали тюремный срок, но Пинского судьба хранила. Свои лагерные годы он уже отбыл в сороковых-пятидесятых, и фортуна российская, словно соблюдая справедливость, берегла его теперь, хоть сам он не остерегался ничуть. Всем, что есть во мне, я обязан этому человеку. Я благоговейно слушал его, приходя обменивать книги (чаще просто не решался беспокоить), а про собственные стихи - даже не заикнулся ни разу. Но они уже ходили по рукам, и как-то раз, придя за новой порцией для чтения, я увидел краем глаза на его столе пачку своих четверостиший. Точно помню этот день, и станет сейчас ясно - почему. Случилось это двадцать пятого сентября семьдесят третьего года. Леонид Ефимович кивнул на эту пачку и стал мне говорить хорошие слова. Наверно, длилось это все минуты две, но мне они казались райской вечностью. Размякнув от блаженства и утратив бдительность (всегда обычно помнил, с кем говорю), я сладостно пролепетал:
- Леонид Ефимович, а у меня вчера сын родился.
Пинский прервал хвалебный монолог, пожал мне руку, обнял и сказал:
- Я поздравляю вас! Именно это настоящее бессмертие, а не то гавно, которое вы пишете.
Вот такой у меня был Державин, и я буду вечно благодарен ему.

Прокатились шалые семидесятые годы, я в тюрьме уже узнал, что Пинский умер, и дневник тюремных своих стихов посвятил его памяти. Но так и не успел сказать ему, что мне в тюрьме и лагере жилось намного легче благодаря разговорам, которыми он некогда меня удостаивал. Я много раз мысленно оглядывался на него, когда в неволе надо было принимать какое-нибудь крутое решение.

А после была ссылка под Красноярском, и туда мне вдруг Самойлов, к радости моей, прислал большую книгу своих стихов. Он писал, чтоб я не жалел, что не успел уехать, что завидует нашему обильному снегу, желал здоровья. Думать не думал я тогда, что скоро буду выпивать с ним в качестве его жильца.

Когда вернулись мы в Москву и там меня не прописали, мыкался я в поисках укромного места по деревням и городкам Московской области и рядом, но настигала меня везде какая-то невидимая рука, и меня выписывали отовсюду - словно кто-то ожидал, чтобы я сделал от отчаянья какую-нибудь глупость, подвернувшись под новый срок. А Давид Самойлов уже оставил тогда столичную суету и жил в маленьком эстонском городе Пярну. Туда он меня к себе и пригласил: пожить, передохнуть, прописаться и здесь же снять судимость, чтобы можно было возвратиться в Москву. С благодарностью я принял его приглашение. В городе этом Давид Самойлов был уважаемой фигурой: возле купленного им дома останавливались автобусы с туристами - им объясняли с гордостью, что здесь живет известный русский поэт, отвергнувший столицу ради Пярну. И туристы ехали дальше - думаю, что мысленно удивляясь: уж они столицу не отвергли бы, а что возьмешь с поэта...
И я в том доме прописался. И - вперед забегаю - снял судимость ровно через год. Это вообще солидная процедура, совершаемая на специальном заседании суда. Но в Пярну длилась она две минуты - время, пока задал мне судья один-единственный вопрос. И до сих пор я благодарно помню тот эстонский акцент, с которым он спросил меня:
- Товарищ Губерман, не подтвердите ли вы нам, что больше вы не будете преступлять свое преступление?
Я подтвердил - и был освобожден от судимости. Но это было через год, а в день прописки испытал я страх, который помню до сих пор. Уже в милиции я получил разрешение, уже Самойлов (он везде со мной ходил, тяжело и авторитетно опираясь о солидную палку) закупил бутылку и отправился домой, а мне еще по процедуре следовало стать на воинский учет. И в военкомате секретарша, повертев мой паспорт с воинским билетом, вдруг посуровела и ушла к начальству в кабинет. Оттуда выскочил майор, держа мой паспорт, убежал куда-то и вернулся со вторым майором. В мою сторону они даже не глянули; я ощутил зловещее предчувствие и в потянувшиеся минуты ожидания перебрал десяток вариантов неприятностей. За годы, что провел в Сибири, я не подлежал военной службе, но годы предыдущие я уклонялся от нее, то есть аккуратно и незамедлительно рвал все повестки, приходившие ко мне. Я знал, что после института числюсь лейтенантом запаса, и таких порою призывают на месячные воинские сборы. От этой радости я и спасался простейшим крестьянским способом: ничего не знаю, никаких повесток не получал. Годами это проходило для меня бесследно, у страны хватало лейтенантов без меня. Сейчас мне это запросто могли припомнить с самыми печальными последствиями. Их мысленно перебирая (а фантазия богата у вчера отпущенного зэка), я вздрогнул, когда высунулась секретарша и суровым голосом велела мне зайти. Войдя, я сразу же возле дверей застыл, как полагалось у начальства в лагере. В одном из перебранных мной вариантов было немедленное исчезновение из Пярну, чтобы осталось время поискать пути и выходы. Оба майора тесно стояли плечом к плечу посреди кабинета. Прямо, сурово и неподвижно. Я машинально выпрямился тоже, и один из них сказал:
- Товарищ Губерман, вам вынесена благодарность за безупречную службу в запасе советских Вооруженных сил, с этого дня вы увольняетесь в отставку по возрасту в звании лейтенанта.
И оба мужественно и сурово пожали мне вялую от душевной слабости руку. Через четверть часа я это рассказывал за бутылкой.

В Пярну я за этот год приезжал довольно часто и с наслаждением общался с Самойловым. Был дурак, что не записывал его разговоры, хотя видел - с радостью и одобрением, как записывает украдкой все им сказанное его жена Галя. Очень часто шутки Самойлова были рифмованные: помню, как, задумчиво глядя на жену, накрывавшую на стол, Давид Самойлович закурил, нашарив зажигалку (видел уже плохо), и сказал:
- Еврею нужно только сало, табак, огниво и кресало.
Галя оставила нарезаемую колбасу и хищно метнулась в сторону за ручкой. Я надеюсь, что когда-нибудь возникнут эти записи в печати, были среди них удачные и неожиданные шутки и мысли. Как-то Давид Самойлович мне вслед (я в два часа каждый день бежал за выпивкой, в доме спиртное не держалось) сказал негромко:

Не бегите в магазины,
как узбеки и грузины,
ведь грузины и узбеки
не бегут в библиотеки.

Давид Самойлович и Галя оформили свои отношения, когда их дочке Варе было уже года три. С этим событием связана гениальная фраза нашего общего друга Толи Якобсона. Когда с целою толпой друзей и близких пара новобрачных явилась в ЗАГС, то маленькую Варю спрятали в толкучке, чтобы не смущать районную чиновницу. И Варя стояла тихо, пока эта казенная жрица произносила всякие формальные слова. Но кто-то зазевался. Варя выскользнула из толпы и с возгласом: "Мамочка, папочка!" - прильнула к своим родителям. Чуть ошалевшая служительница прервала свою речь и с ужасом спросила: "Кто это?" Все сконфуженно молчали. Толя Якобсон нашелся первым:
- А это их будущий ребенок, - услужливо ответил он. И церемонию пришлось прервать, ибо от хохота зашлись все разом.

Летом, когда съезжались курортники, в доме делался проходной двор, и Самойловы всерьез помышляли о временном переезде в гостиницу, чтобы иметь возможность спрятаться и передохнуть. В связи с таким наплывом и пришла мне в голову идея, которой я горжусь до сих пор. Приезжали ведь порой действительно интересные люди, и я, чтоб их следы запечатлеть, уговорил Самойловых завести свою "Чукоккалу". Они нашли мне большую амбарную книгу, я на обложке крупно написал: "Пярнография села Давидкова" - и с Гали взял слово, что она эту книгу будет подсовывать гостям для записи или рисунка. А чтобы гости не стеснялись и в излишнюю приличность не играли, я на первой же странице написал несколько своих стишков. Один из них был эхом моих непрестанных напоминаний об изгнании меня из семинара:

Я вновь достойно и спокойно
своим призванием горжусь:
мне лично сам сказал Самойлов,
что я ни на хер не гожусь.

А когда я снова приехал месяца через два, уже много-много страниц было заполнено словами и рисунками. Еще, Бог даст, мы что-нибудь прочтем из этой книги.

Но лучшими всегда были случайно брошенные слова хозяина дома. Например, однажды он сказал, что старость - это когда бутылку еще видишь, а рюмку - уже нет. Его двустишие о любви годится, по-моему, для хрестоматий:

Дорогая, будь моею,
а не то не будешь ею.

Глупо и поздно сетовать, что я все не записывал или наскоро чертил в блокноте какие-то закорючки, по хмельной беспечности полагая, что потом смогу их разобрать. Один раз разобрал (уже уехав) и горько пожалел об остальных, уже не поддавшихся прочтению. Самойлов говорил о том, как безупречна и пронзительна бывает мудрость пожилых людей, когда их устами вдруг начинает нечто излагать Его Величество житейский опыт поколений. Так однажды летом, отвезя семью на дачу, Давид Самойлович вернулся в город, искренне желая поработать, но в опустевший дом посыпались телефонные звонки, и вскоре он уселся пировать с друзьями и подругами. Внезапно появился его тесть, отец его жены, очень известный в свое время врач. По вполне понятной причине вся компания слегка смутилась, и веселье замерло, словно споткнувшись. А старик и бровью не повел, а даже извинился за вторжение, нашел какую-то ему необходимую книгу и учтиво раскланялся со всеми, уходя. Но возле двери он вдруг обернулся и сказал:
- Молодые люди! Вы уже не так молоды, как вам кажется в подобные минуты, а у вас в ходу все тот же пагубный набор утех: вино, сигареты, женщины. Вам уже пора от чего-нибудь хотя бы одного отказаться самим. А не то этот выбор организм ваш сделает сам и в совершенно неожиданное время.

Очень было много разговоров по утрам. Дети уходили в школу, Галя еще спала, а мы растапливали печь, отпаивались пивом или кофе и неторопливо курили. Давид Самойлович был необыкновенно умен, очень тонко и пронзительно разбирался в людях, а его величественно спокойная неосудительность часто выводила меня из себя, когда речь заходила о подонках и приспособленцах. И наоборот - о людях качества высокого (на мой, конечно, взгляд) он умел вдруг сказать с такой убийственно точной насмешливостью, что меня оторопь брала. Цену себе как поэту он знал сполна, однако мании величия не было у него, и гордился он (вполне справедливо] главным, что принес он в русский стих - он сам об этом как-то написал: "Я возвратил поэзии игру". И столько же игры вносил он в разговоры и любое общение. Только вечером с ним спорить было опасно: выпив, Давид Самойлович становился в споре агрессивен, мог свирепо обругать, обидеть, оскорбить, и я эту черту его припомнил не случайно, ибо один такой случай непременно должен рассказать.

Не помню, с чего в тот вечер начался разговор, но через час (а приняли уже порядочно) он перешел на перестройку. Уже клубилась и густела в воздухе та оттепель, что завершилась пять лет спустя полным крушением империи. Но мы ведь о крушении таком тогда и думать не могли (как и те, что затевали перестройку, болтая об ускорении). Мы говорить могли только о том, как относиться к ранней оттепели и насколько можно ей довериться. Все еще было зыбко, неясно и подозрительно привлекательно (прошу прощения за ненарочную рифму). Давид Самойлович в тот вечер говорил о новых для России перспективах, о свободе и еще о чем-то, столь же прекрасном, что меня немало удивило в этом человеке, совершенно к идиллическим иллюзиям не склонном. Я возражал ему словами скепсиса и недоверия, нагло читал свои стишки, полные скепсиса и недоверия, и Давид Самойлович внезапно взорвался гневом.
- А раз ты так, то и проваливай в свой Израиль! - закричал он на меня.- Здесь нужны сейчас люди, у которых есть готовность и надежда, тогда что-нибудь получится, а циников здесь без тебя хватает.
Я нашел в себе силы (очень я любил Самойлова) молча вытерпеть хлынувший поток поношения за внутреннее эмигрантство, которое было разумно и праведно еще вчера, но омерзительно и недопустимо сегодня, когда снова появился просвет. Все это, разумеется, сочно перемежалось густым матом - ругань виртуозно аранжировала высокий нравственный напор.
- Давид Самойлович, - сказал я твердым от обиды и страха голосом, - я вам сейчас не буду возражать, а то вы меня выгоните на улицу, а мне ночевать негде, но я утром обещаю вам произнести убедительный монолог о вашей неправоте. Согласны?
- Иди спать, засранец, - сказал Самойлов чуть остывшим голосом, - от тебя и за столом уже нет никакого толка, пойдем, я дам тебе чтение.
Это шла речь о воспоминаниях Самойлова - совершенно непригодные к печати в те времена, они лежали толстой пачкой у него в кабинете, и по главке он давал мне на ночь их читать. В тот вечер мне досталась глава о поэте Борисе Слуцком. Еще я весь кипел аргументами, которые намеревался завтра привести, еще не выдохлась oбида, потому и начал я читать довольно вяло.

А через час я бегал по своей крохотной комнате. унимая вспыхнувшее радостное возбуждение. Случай явно благоволил ко мне: я вдруг наткнулся в мемуарах на те самые доводы, которые собирался завтра изложить.
Описывалось в этой главе, как почти тридцать лет назад, в пятьдесят седьмом году, прибежал к Самойлову его давний друг Борис Слуцкий и, захлебываясь, начал говорить о наступивших новых временах. Об оттепели и свободе, о необходимости поверить и соучаствовать, о появившемся просвете в общей судьбе и недопустимости мерзкого скепсиса вкупе с отчужденной иронией внутреннего эмигрантства. Ситуация совпадала буквально, а все тогдашние доводы, резоны и аргументы соответствовали нынешнему времени точно, как ключ - замку, и гармонично, как поклон - менуэту. Мне оставалось только переписать. Ибо Самойлов отвечал спокойно и великолепно, а что именно - я изложу чуть ниже.
Переписывать ужасно было лень, на всплеск восторга ушли последние силы. Я взял карандаш и прямо на машинописных страницах пометил тонкой линией места, где отточенные до афористичности слова Самойлова совпадали с моими корявыми мыслями. Отдельные фразы, по которым удалось бы догадаться об авторе или собеседнике, я тоже предусмотрительно обвел волнистой чертой, чтобы их не прочитать сгоряча вслух. Так я набрал страницы полторы и заснул, счастливый от предвкушения завтрашней игры.

Утром был Самойлов мрачен и неразговорчив. У меня даже мелькнула мысль, что он помнит свою вчерашнюю вспышку (или Галя ему о ней рассказала) и хочет загладить мою возможную обиду, но пока упрямо по-стариковски молчит. Мы растопили печь, отхлебнули пива, и Давид Самойлович сказал:
- Послушай, мы вчера...
- Я написал, как обещал, - нагло перебил я его.
- Даже написал? - изумился Самойлов.
- Я боялся в устном слове сбиться, - объяснил я - или вы перебивали бы меня, а все советские вожди читают, и им поэтому дают договорить.
- Неси скорей, - сказал Самойлов.
Я притащил большой блокнот, куда писал время от времени каракули после наших утренних сидений; вложенные внутрь него страницы были незаметны, я еще на всякий случай не садился и стоял на расстоянии от стола. Самойлов закурил и изобразил доброжелательное внимание.

О, я читал прекрасный текст! В нем говорилось, что сегодня к власти пришел очередной чиновник из партийного аппарата и хозяйским свежим глазом окинул свое обширное хозяйство. Обнаружил, что оно запущено, изгажено и разворовано, дела идут из рук вон плохо, все ветшает, прогнивает и шатается, надо невообразимо много менять. Ему следует прежде всего полностью свалить вину на предшественника, заменить сотни никуда не годных и проворовавшихся работников, снова обещать несбыточные улучшения, но все устройство - с несомненностью оставить прежним. Ибо по самой своей мыслительной сути не в состоянии понять этот чиновник, что все причины - именно в устройстве. А потому и доверять его замаху и зачину категорически нельзя, поскольку глупо. Я читал неровно и взволнованно. Спотыкаясь, всматривался в текст, словно не мог разобрать собственные ночные закорючки. Я боялся, что Самойлов опознает свою руку, но его слова о ситуации тридцатилетней давности и психологии партийного вождя звучали абсолютно по-сегодняшнему. (Я и посейчас уверен: Горбачев хотел только ремонта империи, а что джинн из бутылки вырвется - вовсе не предполагал.)

Я закончил и закрыл блокнот. Самойлов медленно сказал, цедя слова:
- Во-первых, ты стал замечательно писать... Я гоготнул, не удержавшись, но Давид Самойлович воспринял это как стеснительно-застенчивую реакцию на его (впервые за все годы) похвалу.
- А во-вторых... - он искал какое-то точное слово, но мне уже показалось неудобным этот розыгрыш тянуть, и я молча положил его листочки перед ним на стол. Он машинально отодвинул пиво и всмотрелся.
- Не серчайте, Давид Самойлович, - сказал я. - А текст действительно прекрасный.
- Да, хороший текст, - Самойлов говорил невесело, - и спорить не о чем, похоже. Я, видно, старый стал, если меня так можно провести...
Он, несомненно, не о розыгрыше говорил, а о своей вчерашней вспышке агрессивного оптимизма, это явно удручало его чем-то, не берусь вдаваться в догадки.
- А тебе, конечно, лучше уезжать, - не было в его словах одобрения, но я и раньше знал, как негативно он относится к отъездам. И мы оба быстро-быстро, дружно-дружно заговорили на какую-то совсем иную тему.

А год спустя на вечере Самойлова в Музее Герцена я был свидетелем того, как впервые прозвучал эпитет "русскоязычный" про этого большого русского поэта. Перед началом вечера стоял Давид Самойлович возле низкой сцены в зале музея, а вокруг него толпились почитатели, и я, естественно, толпился тоже. И кто-то только что приехал из Литературного института и взволнованно повествовал, что вот на семинаре некто (я забыл, кто именно) сказал сегодня, что, мол, Мандельштам, Пастернак и Самойлов - вовсе не русские, а только лишь русскоязычные поэты. Все тут же молча уставились на Самойлова, алчно ожидая от него какой-нибудь гневной публицистически-гражданственной тирады. И я еще раз поразился легкокрылой мудрости этого человека.
- Ах, я в хорошую компанию попал, - сказал Самойлов жизнерадостно и просто, чем весьма разочаровал ревнителей общественного красноречия.

А я - я больше не искал благословения у старших. А теперь уже и сам обильно получаю письма и тетрадки от графоманов.

И сюда, конечно, стоит включить записки, приходящие от зрителей во время выступлений. О, эта дивная литература, в ней бывают редкостные словесные удачи. Вот, например, какая есть у меня записка: "Вы источаете такую сексуальность, у меня от вас внутри что-то дрогает".
А вот образец подлинной прозы: "Не ваш ли это тонкий лирический рассказ, который кончается словами: догоню - убью к ебене матери?"
И множество приходит то хвалебных, то ругательных стихов. А как-то даже я вкусил сладость узнавания на улице.
Мы выходили из кино с женой и дочкой (в Иерусалиме это было), и внезапно кинулся ко мне короткий полноватый человек с живыми быстрыми глазами.
- Я узнал вас, - радостно воскликнул он, - ведь вы такой известный человек!
"Вот она, слава", - подумал я утомленно, искоса глянув мельком на близких - мол, дома ноги об меня вытираете, не понимая, с кем живете, а я вон какой на самом деле, меня уже на улицах узнают.
- Я сразу вас узнал, - частил быстроглазый, - вас нельзя не узнать, вы драматург Семен Злотников!!!

Почему же, встретив за десятки лет множество поэтов. литераторов, актеров, прочих творческих лю дей, никогда я не хотел о них написать? А потому, ско рей всего, что интересны были неизменно не столько они сами, сколько их истории, притом чем неудачливей был человек на поприще своем, тем необычней были все его застольные истории.
И вот еще я почему с коллегами общался без охоты и стараясь близко не сходиться: мне всегда за них было изрядно стыдно, когда я читал их, а когда встречал, то страшно было, что меня могут спросить, а врать и уворачиваться было мне противно. Я не мог всерьез говорить об их творчестве, я не осуждал их, я был точно таким же, только я в отношении себя не заблуждался. Вся ведь русская литература, как давно уже было сказано, вышла из той гоголевской шинели, снятой, как известно, с чиновника. А когда чиновник снова надел шинель, то литература перестала выходить. Вот с этим большинство моих коллег (которых знал) смириться не хотело и упрямо полагало, что мыслимо умалчивать и врать и оставаться человеком из того же цеха, по которому уже бродили только тени. Я же занимался ремеслом, которое и не пыталось притвориться литературой. Поэтому о творчестве я разговаривать с коллегами стеснялся. Но байки ихние я обожал.

А у талантливых порой прекрасные были внезап ные поступки. Так совершенно пьяный Гена Снеги рев как-то с толпой подвыпивших приятелей забрел в Александровский сад, увидел огромную очередь в Мавзолей и злобно закричал им тоном древнего пророка:
- Материалисты, вашу мать, а копчушке поклоняетесь! - И его срочно увели, пока не подоспела милиция.

Не помню точно, от кого я именно выслушивал истории, которые так и хранятся в памяти, где смешано недостоверное с сомнительным, но сильно по разившее когда-то.
За Байкалом это было, в глухом северном селе. Учитель географии выводил детей на экскурсию по родному краю, и на обвалившемся крутом склоне возле реки нашли они яйцо птеродактиля. Огромное и по виду не тухлое - вечная мерзлота, а что птеродактиля или какого-то другого древнего ящера, так учитель это сразу понял. Позвонил в район - и привалила вдруг оттуда целая комиссия начальства. Перед этим позвонили районные начальники в Москву, прямо в Академию наук, и там их так по телефону восхваляли, что запахло в воздухе хвалебным очерком о культурной жизни отдаленного села. Вот и приехали они взглянуть, покуда не нагрянули газетчики и не уехало яйцо в столицу. Посмотрели, там же в доме у учителя напились, а тот, под собой не чуя ног от привалившей жизненной удачи, суетился и по мере сил угождал. Сам он холостой был, нищий, в доме пусто, самогон родители учеников доставили, выпивка еще была, а всю еду смели за час. И вне се бя от счастья и в затмении ума учитель кинулся на кухню и из того огромного яйца гостям яичницу под жарил со свиными шкварками. Когда в себя пришел, уже доедали. Скорлупу они послали все же в Акаде мию наук, но оттуда даже не ответили.

Историю высокую и благородную мне повестнул один актер-эстрадник. Огромная компания тури стов плыла на теплоходе по Черному морю, а для их увеселения позвали в плавание несколько десятков артистов разных жанров. За столиком в кают-ком пании сидели два таких артиста с женами, и как-то утром один из них взволнованно сказал:
- Послушайте, какое чудо: я вчера подумал, что у нас в соседней каюте плывет какой-то сексозавр! Жена его кричала ночью так, что я от зависти не мог уснуть. Я утром специально задержался, чтобы по смотреть, и знаете, кто это оказался?
Он назвал имя одного крепко пожилого (мягко го воря) известного музыканта. И тут жена рассказчи ка сказала снисходительно и мягко:
- Какие же вы все-таки, мужики, глупые: она ведь потому так и кричала, что он уже плохо слы шит.

Приятель мой когда-то жил в Ташкенте, по сосед ству с ними обитала дружная еврейская семья: мать с отцом и три сына. Все четверо мужчин были ог ромными и очень здоровыми, работали на мясокомбинате в цехе забоя. Я вспоминаю их, когда мне го ворят, что мы - народ непьющий. Эти вставали ка ждый день в пять утра, выпивали по стакану водки (гладкому, а не граненому) и шли на работу. И только вернувшись, ели, хотя на работе тоже пили - на ра боте пили все. И тут один из сыновей женился. Ново брачная была росточка кукольного (из приличной уважаемой семьи: дочь портного) и своего гиган та-мужа боготворила до того, что даже дышала ре же, когда смотрела на него. И спросила она как-то у свекрови (беспокоить мужа не осмелясь):
- Мама, а почему Боря с утра пьет водку, а не завтракает кофе с булочкой?
И мать (ее все в доме уважали, в семье царил мат риархат) немедля громко закричала:
- Борух, тут вот Роза интересуется, чего ты, как гой-босяк, пьешь с утра водку, а не кофе с булочкой?
Двухметровый Борух чуть подумал, наклонился ближе к невысокой матери и почтительно сказал ей:
- Мама, но кто ж это с утра осилит кофе с булоч кой?

От маленьких таких историй вся душа моя игра ет и поет, я слушать их могу с утра до вечера, от них теплеет жизнь и мир становится светлее - будь у меня средства, я бы пьянки-сходняки для рассказчиков коротких баек устраивал, как некогда акынов собирали у ковра восточные властители-гурманы. Мне кажется, что эти мелочи - и есть та ткань, из которой соткана наша подлинная жизнь.

Приятель мой, входя в редакцию, с порога вопросил сотрудницу однажды:
- Юля, ты могла бы ради процветания своей страны и благоденствия любимого народа пропустить через свою постель дивизию солдат?
Красотка Аля, продолжая полировать свои розо вые ноготки, меланхолически откликнулась:
- А дивизия - это сколько человек?

Вовек я не забуду историю одной очень пожилой поэтессы, замечательно доброго человека, автора ве ликолепных песен. Это из-за нее, кстати, меня чуть не побили некогда в Загорской тюрьме. С утра до ве чера талдычило там радио, и вспоминал я время от времени слова одного старика, уверявшего, что ра дио наверняка изобрели большевики: пока его слу шаешь, невозможно думать ни о чем. И машинально отмечал я вслух, что знаю лично то того, то другого автора. Очень забавно это звучало в тюремной каме ре. Мои соседи относились к этому спокойно и есте ственно: раз сам писатель - значит, может знать своих коллег. Но когда я так же походя сказал, что превосходно знаю авторшу вот этой песни, то пре рвался стук костяшек домино, на меня уставились негодующие взгляды, и будь я помоложе, кто-нибудь гораздо ощутимей выразил бы мне по шее свое нрав ственное возмущение наглым враньем. Мне просто не по чину было знать человека, писавшего такие песни. Но я-то знал ее! И гордо промолчал. Но я от влекся, а история была прекрасная.

Она была певицей в молодости, и послевоенные годы застали ее в одном крупном областном театре большого южного города. К тому же муж ее тогдаш ний был в этом театре главным режиссером, так что в доме их собирались все творческие и прочие замет ные люди города. И в один прекрасный день певицу вызвали к наиглавнейшему чекисту области. Он предложил ей сесть, спросил о творческих успехах и без перехода предложил раз в месяц сообщать о раз говорах в их доме. Время было не такое, чтобы мож но было просто отказаться, это понимали они оба. Она ссылалась на свою плохую память - он напом нил ей, что многочисленные арии она ведь исполня ет наизусть - не так ли? Она пыталась что-то лепе тать про свою умственную слабость - он ей сухо возразил, что их интересует не истолкование бесед, а голое их содержание. Деваться было некуда, и не­откуда обрести спасение. Она взглянула на чекиста, умоляюще шепнула: «Извините, я сейчас» - и побе жала к двери кабинета. Но, не добежав даже до края огромного ковра, остановилась, виновато глядя на него. По ворсистому роскошному ковру вокруг ее прелестных ног расползалось мокрое пятно.
- Идите,
avatar
valery40
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 1839
Возраст : 77
Дата регистрации : 2009-08-13

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  valery40 в Чт Мар 11, 2010 6:22 am

Окончание

Идите, - брезгливо сказал большой чекист, - мне с вами все понятно.

А все застольные рассказы Зиновия Ефимовича Гердта я немедленно записываю на салфетке, чтобы, не дай Господи, не забыть эти благоуханные байки. Про его тещу, в частности, с которой был он очень дружен и которая была, по всей видимости, очень чистым и наивным человеком. Как-то раз из Амери ки привез Зиновий Ефимович снимок с забавного объявления, висевшего в каком-то городке в аптеке:

«Чтобы приобрести цианистый калий, недостаточно
показать фотографию тещи, нужен еще рецепт».


На первой же дружеской пьянке в честь возвращения показал он этот снимок всем гостям, и все засмея лись, а теща негромко спросила:
- Зямочка, неужели она была таким плохим че ловеком, что он решил отравиться?

А постепенно появлялись байки и совсем свои. Мой первый негритянский роман я написал о наро довольце Николае Морозове. Мне заказал эту работу мой приятель Марк Поповский, сам он в это время тайно писал книгу о хирурге и священнике Воино-Ясенецком, собирая воспоминания старых лагер ников. Марк не только безупречно выполнил наш устный договор не менять в написанной мной книге ни единого слова, но пошел еще к директору изда тельства и попросил означить мое имя на обложке. Дескать, я активно помогал ему при сборе материа лов, так что я - естественный соавтор. И директор замечательно ему ответил.
- Милый Марк, - сказал директор, - нам на об ложке вот так хватит одного! - и выразительно про вел рукой по горлу. Добрая половина авторов этой серии «Пламенные революционеры» была евреями. И я тогда провидчески сказал, что эта серия будет когда-нибудь именоваться «Пламенные контррево люционеры» и ее будут писать те же самые авторы. Сейчас это легко проверить.

А один случай так польстил моему самолюбию, что уже много лет я как бы случайно вплетаю его в самые различные разговоры. Не премину и сейчас.
Я тогда работал инженером-наладчиком, только что получил новую бригаду, мы еще знакомились Друг с другом, и конец недели нас застиг за пуском электрической подстанции. Я был начальником, то есть шатался, ничего не делая, поэтому за водкой побежал именно я. Какая-то кошмарная пылилась выпивка в ближайшем магазине - горькая настой ка, я понимал, что привередничать никто не будет. На всю бригаду был один только стакан, и каждый выпивший легонько морщился, нащупывая огурец. От разливающего мастера сидел я человек через пять, уже хотелось очень выпить, и свою порцию я влил в себя, ничуть в лице не изменившись. Мы за курили, все заговорили вперебой, а ко мне сзади по дошел монтажник Митин и негромко на ухо сказал:
- А ты не так прост, как кажешься.
И как я счастлив был, легко себе представить. Этот пропойца вскоре стал моим любимцем и не щадно пользовался этим. До сих пор моя жена вспо минает, как по осени он нам звонил и говорил ей:
- Передай Миронычу, я на работу эти дни не выйду, грибы пошли.

Моя любовь к таким коротким жизненным исто риям и довела меня до собирания эпитафий. Я вдруг сообразил, что лаконичные надписи на могилах ни чуть не менее говорят о нашем сознании, чем байки. Подлинные, разумеется, надписи. Ибо придуман ные - не случайно становятся анекдотами («Циля, теперь ты веришь, что я был болен?» или «Здесь ле жит тот, кто должен был сидеть»). Но стоит присмот реться к эпитафиям, написанным всерьез, и сладкое охватывает чувство, что на самом деле все мы - персонажи анекдотов для кого-то, наблюдающего нас со стороны.
Москва: «Спи спокойно, дорогой муж, кандидат экономических наук».
Одесса: «Дорогому брату Моне от сестер и брать ев - на добрую память».
Есть эпитафии, написанные с лаконичностью, достойной древних римлян:
«Лежал бы ты, читал бы я».
Заказывают надпись, не подозревая, как она про-чтется посторонними глазами. Вот, например, не редкий текст (написан искренне, конечно):
«Ты ушла от нас так рано, дорогая мамочка! Бла годарные дети».
Поэты всех времен и всех народов упражнялись в сочинении эпитафий. В том числе - и для самих се бя заранее, как будто заклиная этим смерть от слишком раннего прихода. А что в эпитафиях есть некая мистическая сила, убедился я и сам когда-то.

Моему приятелю было под тридцать, когда он же нился. Обожал жену, и внешне счастье их казалось полным и безоблачным. Но через год развелся. Я причин не знал и не расспрашивал, мы были не на столько близкими людьми. Женился снова. Мы как раз в этот период стали более дружны. И как-то он пришел ко мне прощаться: он решил уйти из жизни. И причину мне, конечно, рассказал (сейчас она по нятна станет). Выслушав его, я закурил и медленно ему ответил вот что:
- Смотри, в твою судьбу я вмешиваться не имею права. Ты решил - твои дела. Но я по-дружески тебя хочу предупредить: я испохаблю, я вульгаризую и скомпрометирую твой героический уход какой-ни будь пакостной эпитафией. Так что решай.
И к вечеру я эпитафию ему уже принес:

Деньгами, славой и могуществом
пренебрегал сей прах и тлен;
из недвижимого имущества
имел покойник только член.

Приятель мой и злился и смеялся, пару раз нехо рошо меня обозвал, но явно задумался. А я ушел, я долг свой выполнил. А дальше главное случилось: он поправился! И все в семье у него стало хорошо. А что причиною тому - мистическая сила эпитафии, по нятно каждому, кто разумеет.
О чем думают люди, заказывая надписи на моги лах усопших? Не всегда легко ответить на такой во прос. Вот подлинная эпитафия начала века:
«Такая-то, купеческая дочь. Прожила на свете во семьдесят два года, шесть месяцев и четыре дня без перерыва».
А здесь у нас в Израиле на одном из городских кладбищ есть эпитафия, по которой сразу можно сказать, кто заказал ее и какова его натура (изменю только фамилию - ведь, может быть, хороший чело век):
«Спи спокойно, жена известного певца Расула Токумбаева».

Когда-нибудь издам такой альбом. А на обложке помещу гениальную эпитафию со старого питерско го кладбища:

Здесь покоится девица
Анна Львовна Жеребец.
Плачь, несчастная сестрица,
горько слезы лей, отец.
Ты ж, девица Анна Львовна,
спи в могиле хладнокровно.
avatar
valery40
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 1839
Возраст : 77
Дата регистрации : 2009-08-13

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  askan в Пт Мар 12, 2010 3:22 am

Да, интересный человек, искренний. Про поезда в обе стороны, совсем замечательно (Самойлов).

Кабы, кабы, кабы я
был царем в исходе дня,
вот тогда ядрёной ночью
засмолил немало в бочки.
avatar
askan
Admin

Мужчина
Количество сообщений : 3506
Возраст : 65
Географическое положение : Москва
Дата регистрации : 2009-02-20

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  valery40 в Пн Мар 29, 2010 3:08 am

.Тут вечности запах томительный,
>>> > И свежие фрукты дешёвые,
>>> > А климат у нас - изумительный,
>>> > И только соседи - хуёвые.
>>> > Игорь Губерман.
>>>
>>> > Прочел и пишу продолжение:
>>> > Из песни не выкину слова я,
>>> > Малейшего нету сомнения,
>>> > Да, наши соседи - хуёвые!!!
>>> > Да, фрукты тут очень душистые,
>>> > На пляжах вода бирюзовая,
>>> > Песок золотой, небо чистое,
>>> > И только соседи - хуёвые.
>>> > Пустыни здесь стали цветущими,
>>> > И в миг отобрать все готовое,
>>> > Да в море нас бросить тонущими
>>> > Мечтают соседи хуёвые.
>>> > Заметьте же, как получается,
>>> > Хамазские иль Хизбалловые -
>>> > На букву одну начинаются
>>> > Все наши соседи хуёвые.
>>> > В мечетях их шейхи коверкают,
>>> > Вторят им султаны дворцовые:
>>> > <Убейте еврея с еврейкою>.
>>> > И рады соседи хуёвые.
>>> > Взрываются,
>> > делают гадости,
>>> > И, если удастся хреновое,
>>> > То лучше не надо им радости -
>>> > Танцуют соседи хуёвые.
>>> > Богатство и гордость родителей -
>>> > Шахиды рождаются новые,
>>> > И славу Аллаху- учителю
>>> > Взывают соседи хуёвые.
>>> > Даётся исламскими братьями
>>> > Убийцам оружье сверхновое,
>>> > Его применяют с проклятьями,
>>> > С Аллахом, соседи хуёвые.
>>> > Когда же их наши солдатики,
>>> > Берут в рукавицы ежовые,
>>> > Хор воет исламо-фанатиков
>>> > И с хором - соседи
>> > хуёвые.
>>> > За женщин с детьми они прячутся
>>> > Под выучку Х. Насралловую
>>> > Убийцы и трусы, но плачутся -
>>> > Нет, хуже они, чем хуёвые.
>>> > Проблемы свалить все пытаются
>>> > С больной головы на здоровую.
>>> > Тайком же - в усы ухмыляются
>>> > Все наши соседи хуёвые.
>>> > Жалеют их <бедненьких, маленьких>
>>> > Весь мир и ООН - бестолковые,
>>> > Так просто, <обули им валенки>,
>>> > Всем сразу, соседи хуёвые.
>>> > Нас меряют мерками разными,
>>> > Должны быть лишь МЫ
>> > образцовые,
>>> > Их методы могут быть грязными,
>>> > Им можно, они ведь хуёвые.
>>> > Решеньем весьма государственным,
>>> > В Москве, с самим Путиным Вовою,
>>> > Встречают Хамаз чуть не царственно,
>>> > Хоть знают, они все - хуёвые.
>>> > Проблемы Чечни? - Вдруг замятые,
>>> > В глазах - нефть, оружье, целковые.
>>> > Им что? Им там дело десятое,
>>> > Что наши соседи - хуёвые.
>>> > Европа на что-то надеется,
>>> > Как страус зарыто-головая,
>>> > Не видит, слепая, что селятся
>>> > К ним наши
>> > соседи хуёвые.
>>> > Мастей всевозможных политики
>>> > Твердят все упрямой коровою -
>>> > Немедля огонь прекратите-ка!
>>> > Их жалко, хотя и хуёвые.
>>> > Не только огня прекращения,
>>> > Политики, вы безголовые,
>>> > МЫ мирного жаждем решения,
>>> > Не наши соседи хуёвые.
>>> > Живем все, как в общей квартире мы,
>>> > Где общий и зал, и столовая.
>>> > И с ними желаем жить в мире мы,
>>> > Хоть знаем, соседи хуёвые.
>>> > Но коль уж так сильно им хочется,
>>> > Готовят пусть доски
>> > сосновые,
>>> > Получат последние почести
>>> > Соседи - вояки хуёвые.
>>> > И что обещаем единственно,
>>> > Участки земли двух-метровые,
>>> > К чему так стремятся воинственно,
>>> > Получат соcedi xyevie.
>
avatar
valery40
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 1839
Возраст : 77
Дата регистрации : 2009-08-13

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  valery40 в Пн Мар 29, 2010 3:38 am

Игорь Губерман
Вечерний звон
«Губерман И. Вечный звон»: Эксмо; М.; 2007,

… байка с противоположного полюса еврейского ума. Она проста. В Америку въезжал весьма немолодой еврей, который в жизни прошлой был полковник авиации. И принимающий его чиновник (через переводчика) спросил, что побудило этого почтенных лет еврея вдруг уехать из страны, где сделал он такую явную военную карьеру. И получил незамедлительный ответ: уехал я от антисемитизма.
– Но как это касалось лично вас? – настаивал чиновник. – Все-таки вы как-никак, но дослужились до полковника.
И терпеливо пояснил ему еврей:
– Смотрите сами: в семьдесят третьем году, когда израильтяне воевали, наша эскадрилья собрана была, чтобы лететь бомбить Тель?Авив. А меня – не взяли!
Еще хочу я непременно обсудить одно свидетельство, мелькнувшее немного выше – вряд ли на него читатель обратил тогда внимание. Припомните, пожалуйста, историю о недалеком пожилом еврее, затаившем жгучую обиду, что его не взяли в эскадрилью, собиравшуюся на бомбежку Тель?Авива. Врал он или нет о том, что намечалась эта акция? Похоже, что не врал, об этом и хочу я рассказать.
Здесь у меня товарищ есть, великий врач, сосудистый хирург. Еще в Союзе был Эдик Шифрин самым молодым доктором медицины. И уже тогда он был известен тем, что очень хорошо лечил трофические язвы – ту беду, что образуется на теле вследствие плохого кровообращения. Однажды у парадного подъезда института, где тогда работал Эдик, тормознула черная начальская машина, и два молодых человека вежливо пригласили профессора Шифрина поехать с ними. Да, с руководством института согласовано, кивнул один из них. Куда его везут, он не спросил, а оказался – на большой правительственной даче. Это нынче кто ни попадя выстраивает загородный замок, а тогда все сразу становилось ясно, на такую дачу попадая. В пустоватой и просторной комнате стояла ширма, а из-за нее, высовываясь до колена, чья-то голая нога располагалась на подставленном ей стуле. И закатанная виделась штанина. На ноге чудовищные были язвы ясного для Эдика происхождения.
– Вот надо подлечить товарища, – сказал один из заезжавших с явно слышимым почтением. Что относилось не к нему это почтение, Шифрин прекрасно понял.
– Я лечу не болезнь, а больного, – ответил он. – И пациента должен видеть.
Лица двух сопроводителей посуровели и окаменели. Непонятно, что произошло бы дальше, только из-за ширмы вдруг спокойный голос произнес:
– Конечно, доктор прав. Сейчас я выйду.
Вышел пожилой, сухой, невзрачный человек,
на пиджаке – звезда Героя, больше никаких различий с будничными пациентами профессор не заметил. Он и не узнал больного, только позже – по подсказке – выяснилось, что трофические язвы предстоит ему лечить у Суслова, секретаря ЦК, серого кардинала Кремля. И он за месяц или два успешно подлечил его. Настолько, что однажды на обед был позван, и часа примерно два они проговорили ни о чем. А позже чуть Шифрин сказал больному, что дальнейшее лечение спокойно может он доверить своему коллеге, сам же он – уехать собирается и подал заявление о выезде в Израиль. Суслов даже бровью не пошевельнул и только попросил, чтобы профессор еще раз к нему заехал. Мне тут надо навести кое-какие справки, пояснил он неулыбчиво. И Эдика спустя неделю снова привезли.
– Вы мне очень симпатичны, я вам очень благодарен, – сказал Суслов, – я желаю вам удачи в новой жизни, только у меня к вам просьба. Нет, совет скорее… – Он немного помолчал. – Часть ваших соплеменников, израильскую визу получив, сворачивают по дороге в Соединенные Штаты. Поезжайте?ка и вы туда… – Он снова помолчал и объяснил:
– Поскольку сам Израиль в скором времени весь будет уничтожен, просто стерт с лица земли.
И дружелюбно руку Шифрину пожал. А на дворе был семьдесят второй (а может быть, – семьдесят первый, лень звонить и уточнять). Похоже, что не врал тот пожилой еврей про эскадрилью.
avatar
valery40
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 1839
Возраст : 77
Дата регистрации : 2009-08-13

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  askan в Вт Мар 30, 2010 5:16 am

Интересно, а ещё инфа есть такая? Тут на форуме читал, что в 1973 году, когда Израильская армия уже добивала Египетскую, то Брежнв позвонил Киссенджеру и предупредил, что введет советские войска в Египет и не даст уничтожить армию Египта. На что Киисенджер развернул самолет и опять вернулся в Тель Авив, откуда только что улетел, уговаривать премьера Израиля остановить наступление, а иначе США введут войска и не дадут Израильской армии добить Египетскую.

Валерий, что хочу сказать - политика это грязь и мерзость, если выгораживать одних, то обязательно нужно выгораживать вторых, если же никого не выгораживать, тогда нужно сменить религиозно-национальный окрас и попытаться стать толерантным, что еврею категорически в современном мире противопоказано, а занимать двуршническую позицию по определению - пошло. Я не знаю что Вам сказать, мой друг, могу опять вернуться только к тому моему любимому анекдоту - приходит Сара и Моисей Абрамович к старому еврею рави и спрашивают они его - Сара: уважаемый, я завтра замуж выхожу, как мне с мужем ночью себя вести? Как ложится то боком, на спину или сразу вставать в позу собачки? Моисей Абрамович задает свой вопрос - Уважаемый, я завтра иду в банк оплачивать кредит, денег на весь кредит нет, что делать? Как мне себя вести на встрече? Может можно договорится будет отдать частями, одну завтра, а вторую когда-нибудь? Рави, умудренный жизнью и двумя погромами, отвечает - Сарочка, ты как не ложись, все одно тебя трахнут, да и к Вам Моисей Абрамович это относится в равной степени.

Это я к тому Валера, что политики всегда извернутся и оправдают любую кровь и любую подлость. Если влезают холопы в разборки господ, то обязательно они расплачиваются своей кровью за чужие долги.
avatar
askan
Admin

Мужчина
Количество сообщений : 3506
Возраст : 65
Географическое положение : Москва
Дата регистрации : 2009-02-20

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  Levad в Ср Мар 31, 2010 3:37 am

Все телефоном решили.
Только Брежнев звонил , когда Шарон рванул на Каир. А уже было достигнуто соглашение о перемирии.

_________________
Всё не так плохо, как вы думаете...... ВСЁ намного хуже...
avatar
Levad
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 2082
Возраст : 61
Географическое положение : Израиль
Дата регистрации : 2009-02-26

Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  valery40 в Сб Апр 30, 2011 5:01 pm



"МЫ - ИЗРАИЛЬТЯНЕ!" - И. Губерман

Не тем еврей стал плох, что ест наш хлеб,
А тем, что проживая в нашем доме,
Настолько стал бездушен и свиреп,
Что стал сопротивляться при погроме!

Мы - израильтяне. Мы - это все израильтяне. Те, кто за границей,
на территориях и в Тель-Авиве. Мы - это правые и левые, черные и
белые, в бикини, и в лапсердаках, в кипах и лысые.

Мы пока этого не понимаем, но Время - очень правдивый джентльмен. Он
всегда говорит правду. У нас есть смертный приговор всего мира, и
приговор этот - "по умолчанию". Нас приговорили, но мы всему миру
показываем "большой фак", даже если показываем друг другу малый.

Когда я в 1992 году говорил Шмулику, что административный арест
арабов - поганое дело, он меня не понимал, пока в 1994-м не сел
именно по такому постановлению. Жители Сдерота в 1994 году не
понимали, зачем мы, поселенцы, живем в Секторе Газа, Иудее и Самарии.
Теперь они это понимают. Жители Ашкелона и Беер-Шевы в 2005-м не
понимали, как можно жить в Сдероте.

Сейчас моя френдесса Инночка - понимает. При этом в мире проходят
демонстрации против израильтян, против нас. Никто не беспокоился, как
же живут в постоянном страхе под терактами и ракетами миллионы
израильтян?! Но арабов они жалеют. И мне их жалко. Если нас никто не
понимает, то их - тем более. Ведь они не могут сказать, что
израильтяне несут им снижение детской смертности в пять раз, что
уровень жизни в Иудее и Самарии в восемь раз выше, чем в Саудии,
Иордании и Египте. Им на головы израильские социалисты призвали
бандитов, которые затыкают рты, которые грабят и насилуют, которые
прикрываются женщинами и детьми.

Но мы - израильтяне, потомки Яакова, он же Исраэль, все едины. Мы
посылаем наших детей в бой, при этом призывая их к милосердию. Мы не
противимся тому, что израильская армия перед атакой на склады "Градов"
звонит по телефону мирным жителям, с просьбой убежать подальше. Мы -
израильтяне. Нам не нужна кровь младенцев.

Мы - израильтяне. За границей Израиля мы приговорены к смерти еще
больше, чем в Стране. События в Бомбее тому пример. Но у нас нет
страха, при том что все СМИ пытаются его нам навязать. Наши дети
заходят в автобусы и торговые центры через час после взрыва. Мы
смеемся над "приговором по умолчанию".

- Надо надеть красивое нижнее белье. Вдруг будет теракт и
эвакуировать меня будет молоденький солдатик! Это из разговора двух
кокеток в Кирьят-Арба.

Мы - израильтяне. Правда, пока, нам это не всегда понятно. Глядя
на Меа Шаарим, на черные лапсердаки и тучи детей, нам кажется, что мы
с разных планет. Но, мы - израильтяне. И наши ультраортодоксы не
бездельничают - они производят самый нужный для израильтян продукт -
грамотных детей. Из детей таких Меа-Шаарим и Кирьят-Сеферов 95%
израильтян, как и из местечек России, Польши, Йемена и Марокко. Мало
кто знает, что Эстерина Тартман - из Меа-Шаарим.

Мы израильтяне. Нас учат, что при встрече с террористом, надо идти
на него. Не бежать, не вступать в переговоры, а атаковать. При этом
палец на курке должен быть твердым. Мы не палим без разбора, хотя и
вооружены. Над нами есть Высший Суд, даже над теми, кто в него не
верит.

Мы - израильтяне. И мы не придуманы, как придуман "палестинский
народ в1972 году Юрием Андроповым.

Мы - израильтяне. Дети Исраэля, который, как известно всему миру,
боролся с ангелом и победил. Наша Тора - основа христианства и ислама,
и именно поэтому они приговорили нас к смерти "по умолчанию".

Мы - израильтяне. Мы не хотим убивать, но хотим спокойно жить. Мы
даже готовы помочь арабам начать жить в 21 веке, перескочив в него из
века 11-го, из их варварства, абсолютно безвозмездно. Но мы не
опустимся в их варварство. Потому что мы - израильтяне.

Наш раби Моше Бен Маймо (РАМБАМ) еще в 12 веке знал то, что неведомо
большинству народов мира и сейчас (арабы его украли и называют Ибн
Маймун, а европейцы - Маймонид).

Мы - израильтяне. Мы построили из ничего страну, входящую в
десяток развитых стран мира. Мы - платежеспособны, несмотря на
постоянные расходы на войны.

Четверть этой страны построили мы - евреи России. Но и мы уже
израильтяне. Мы - израильтяне. И мы за себя умеем постоять. Так
получилось, что у нас создалась ситуация Польши 1939 года, где
"благороднейшими из благородных управляли гнуснейшие из гнусных" (У.
Черчилль).

Но у нас просто нет выбора, несмотря на продажность власть имущих
мы должны держаться стойко и до конца, презирая эту продажность. Цена
- жизнь. И мы за ценой не постоим. Я учу детей, что у них нет опции
плена.

Это, как в яме со львами - грызи до последнего. У всех израильтян
тоже нет такой опции.

Мы - израильтяне, даже те, кто не евреи по Галахе.

Мы израильтяне - потому что ВЫБРАЛИ жить в Израиле, потому что
каким-то образом связаны с Исраэлем или его потомками.

МЫ - ИЗРАИЛЬТЯНЕ!


--
avatar
valery40
модератор
модератор

Мужчина
Количество сообщений : 1839
Возраст : 77
Дата регистрации : 2009-08-13

Вернуться к началу Перейти вниз

в 1979 году Игорь Миронович сел на 5 лет — как «барыга

Сообщение  ????? в Пн Апр 02, 2012 7:59 pm

Source URL: http://www.arba.ru/art/849/6

И в 1979 году Игорь Миронович сел на 5 лет — как «барыга»

Игорь Губерман: Больно, только когда смеюсь

. Родился 7 июля 1936 года. Окончил Московский институт инженеров транспорта.
Стал известен благодаря четверостишиям, которые назвал «гарики».

Сотрудничал с журналом «Евреи в СССР». Когда Губерману предложили дать показания против редактора этого издания Виктора Браиловского — отказался,

\

Online
http://www.tyurem.net/books/guberman/index.htm

год: 2003
Формат: fb2+ rtf
Размер: 4,3 мб
Для сайта:


Скачать с
depositfiles.com k8c58fjtq

letitbit.net guberman_igor_progulki_vokrug_baraka.rar.html


и тогда органы сфабриковали против него дело о скупке краденых икон.
И в 1979 году Игорь Миронович сел на 5 лет — как «барыга». Этим званием, впрочем, гордится.
В 1988 году был вынужден с женой, дочерью и сыном эмигрировать в Израиль.
Автор научно-популярных книг, повести «Прогулки вокруг барака», романа «Штрихи к портрету».
Подчинишься — и увидишь себя за столом для педерастов

Я там любил, я там сидел в тюрьме,
по шатким и гнилым ходил мосткам,
и брюки были вечно в бахроме,
и лучшие года остались там.



Варлам Шаламов говорил, что лагерь несет только отрицательный опыт. Сергей Довлатов не видел особой разницы между заключенным и охранником. Вы писали, что ваш лагерный опыт был едва ли не веселым.
Я говорил, что он был положительным. Я жил весело и дико интересно. А для меня слово «интересно» — некий главный критерий, определяющий жизнь. И потом — невозможно, несправедливо, да и просто глупо сравнивать истребительные, смертельные, гибельные лагеря, в которых сидели Шаламов, Солженицын и миллионы других, которые не написали, с теми жалкими легкими лагерями, которые были в мое время.

Они стали такими от дряблости и дряхлости режима.
Если сегодня встречаю в застолье кого-то, кто жалуется на чудовищные, невыносимые условия, которые были у него в лагере, я на нем ставлю крест как на человеке.



Вам принадлежат слова о том, что некоторые воровские законы направлены на то, чтобы сохранить в человеке личность.
К примеру, ты впервые попадаешь в барак. К тебе подходят и говорят: сегодня ты моешь пол. Соглашаться нельзя. Если скажешь — не буду, тебя помнут, побьют. Не покалечат — так, немножко потопчут. Но второй раз к тебе не подойдут. А вот если помыл пол — тебя по этому пути продолжат гнать. И через два-три месяца ты увидишь себя за столом для педерастов.
Там людям предлагается замечательная дилемма: стучать или жить очень плохо. Стучать — значит жить хорошо, получать посылки, быть в безопасности. На это соглашается чудовищное количество людей, которые еще хвалятся, что они блатные. Стучит большая часть лагеря.

Знаете, лагерь 60-70-х годов — это необыкновенно точная и подробная модель всей страны. Мы же все жили в лагере. Он ведь так и назывался — лагерь социализма, мира и труда. И эта модель начала стремительно раскручиваться, когда наступила свобода.

Сегодня — лагерная ситуация. Сегодня хозяева жизни — бывшие надзиратели, охранники, бывший воспитательный состав. Имею в виду партийно-советскую власть, комсомол, гэбэ. И уголовных паханов, «шерстяных», «подшерстков». Мне кажется, эта социально-психологическая модель объясняет и то, что сегодня происходит в России и вообще в СНГ.

Как вы ладили с блатными?
Замечательно. Как все, кто сидел легко, люблю на эту тему разговаривать. Дело в том, что сейчас воров в законе не осталось. Те, кто выдает себя за них, на самом деле нагло врут. Уже не найдется, к сожалению, никого, кто на пересылке разоблачил бы самозванца и наказал простейшим способом.

Хиротония, рукоположение в воровской сан, пресеклась, думаю, в конце 50-х. «Суки» победили воров. Это совпадало с целями советской власти. Среди «сук» были замечательные люди — бывшие военнопленные, воины советской армии. Но они не могли быть ворами в законе, потому что сотрудничали с администрацией.

Те выжившие считанные единицы воров в законе — я встречался с двумя — сегодня заняты смешным делом. Они ездят по всему миру в качестве авторитетов при разборках.


Теперь обо мне и блатных, раз вы задали этот вопрос. Они меня довольно быстро в лагере нащупали. Мы поговорили. И я, оставаясь «мужиком», так и жил «мужиком». Но поскольку интеллигент, то я был фраер. Я не был ни «ломом подпоясанным», ни «один на льдине» (есть и такие градации), ни «шерстяным», ни «подшерстком». Оставался, повторюсь, «мужиком», но с блатными очень дружил. И это помогало жить.

Один из них, по кликухе Одесса, поразительный собеседник, сказал: «Старик, я таких, как ты, в своих лесах не встречал». Я говорю: «Я тоже». Поэтому был под незримой защитой.
Губерман и девушки

Одна журналистка из Киева отзывалась обо мне следующим образом: «Про Губермана говорили, что он грубиян и пошляк. А он совсем не такой.

Мы вот шли вместе по снегу, он нас заботливо поддерживал и постоянно предупреждал: «Девочки, осторожно, не ебнитесь!»
Великий и могучий, правдивый и свободный

Я пристегнут цепью и замком
к речи, мне с рождения родной:
я владею русским языком
менее, чем он владеет мной.

Вы известны как ярый сторонник равноправия ненормативной лексики…
Да, конечно.

…и говорили, что запретить писателю использовать в тексте мат — все равно что лишить художника какой-нибудь краски. А со сцены вы рискуете читать на языке родных осин?

Приходите на концерт, батенька, сами все услышите. Я сначала публику приучаю, делаю некую дезинфекцию, и люди очень быстро привыкают. Когда я начинал читать стишки с неформальной лексикой, то сталкивался с недоумевающими взглядами, покраснением кожи лица, возмущенными звонками. И тогда стал применять анестезию: с самого начала рассказываю слова великого знатока русской литературы Юрия Михайловича Олеши.

Олеша однажды сказал, что он видел много всякого смешного, но не видел ничего смешнее, чем написанное печатными буквами слово «жопа».

И вы знаете — после этого светлели лица даже у пожилых преподавателей марксизма-ленинизма. Они, очевидно, полагали, что раз Олеша! член Союза писателей! — то все в порядке. (Губерман не обманул: почтенные алматинские зрители привыкли к изящно вплетенным в стихотворные строки матам мгновенно и живо откликались на каждый: поначалу хихиканьем, а затем раскатами гомерического хохота. — В.Б.).

Я считаю ненормативную лексику неотъемлемой частью великого и могучего, правдивого и свободного. Поэтому прибегаю к ней не из эпатажа или стремления выпендриться.

Так, значит, писатель вообще никакой епитимьи не должен на себя налагать?
Писатель не должен употреблять языковые штампы. Нельзя употреблять слов, которые скомпрометировала советская власть. Например, до смерти уже не напишу «патриотизм», «романтика», «любовь к Родине». Не только из застенчивости, а оттого, что слова эти затоптаны, чудовищно испохаблены.

Сегодня есть большое количество авторов, которые компрометируют мою любовь к мату. Они употребляют ненормативную лексику точно так же, как 13-летние подростки в подъездах, чтобы показать свою половую зрелость.

А вы не думаете, что если русский народный язык окажется «в законе», он потеряет свое запретное обаяние, как это произошло с легализованным английским матом?


Ничего страшного не произойдет. Ненормативная лексика уже естественно и спокойно возвращается в лоно литературы. Это видно по толстым журналам.
Губерман и поклонник

Два года назад я достиг пика известности. Меня в Испании, в Мадриде, в музее Прадо, в мужском сортире опознал русский турист. Стоим мы, друг на друга не глядя, тесно прижавшись к своим писсуарам. (Почему тесно, вы знаете, да? В старой Одессе над писсуарами часто бывала надпись: «Не льсти себе — подойди поближе»).

Вдруг он наклоняется к моему уху: «Вы ли тот Губерман, который пишет стихи?» Я говорю: «Я». И он, не прерывая процесса, стал мне жадно комплиментарные слова на ухо шептать. А я в это время вижу, как он из правой руки перекладывает в левую, чтобы пожать мне руку! Я не стал дожидаться и спешно ретировался.
Бог следит за течением моих финансовых дел

Всегда у мысли есть ценитель,
Я всюду слышу много лет:
Вы выдающийся мыслитель,
Но в вашей кассе денег нет.

Как можно определить ваше отношение к такой приятной вещи, как деньги? Это дружба, безответная любовь, презрение? И как это отношение менялось в течение жизни?
Мое отношение к деньгам не менялось никогда. Откуда оно возникло, я не знаю.

Я вырос в бедной еврейской семье, где проблема денег была существенной. Кто меня отучил от этой любви, я тоже не знаю. Но к деньгам отношусь чудовищно потребительски.

Они мне необходимы, чтобы кормить семью, выпивать с друзьями, не отказывать себе в покупке произведений искусства, которые мне доступны (я собираю наивную живопись, что дешево обходится). И больше никаких претензий к деньгам у меня нет. Я не хотел бы иметь их на счету или в чулке. Там они мне просто не нужны.


У меня такое ощущение — простите мне это богохульство, — что Господь Бог очень пристально следит за течением моих финансовых дел и не дает им выйти на высокий уровень. Я всегда самыми разными способами зарабатывал себе на пропитание и на удовольствия: был инженером-наладчиком, старшим прорабом, писал научно-по­пулярную литературу и сценарии — это все меня кормило. Приехал в Израиль 13 лет назад, готовый нищенствовать, — и вдруг у меня оказались сотни читателей. Я стал издавать свои стишки.

Оказалось, что могу прокормить семью литературным трудом. И квазиартистическим — потому что выступаю. А отношение к деньгам осталось точно такое же. У меня есть на кормежку и на выпивку. А больше мне, видит Бог, не надо. Однажды трое очень сильно упакованных господ, которые хорошо относятся к моим стишкам, предлагали мне деньги…

За что?
Просто так, от любви. Я всем отвечал одной и той же фразой, и, если понадобится, они придут на Страшный суд и подтвердят. Я говорил каждому: «Старик! На всю жизнь ты мне все равно не дашь. А если просто дашь какую-то сумму, это испортит наши взаимоотношения, но мою жизнь ничуть не изменит».
Губерман и радио

Я на радио в Израиле работаю. Наша студия находится в Иерусалиме, а центральная контора — в Тель-Авиве. Там адрес такой: Тель-Авив, улица Леонардо да Винчи, 2. Один поклонник отправил письмо. На конверте было написано: улица Микеланджело, 3. И оно дошло!
Человек не скотина — ко всему привыкает

Пришел в итоге путь мой грустный,
кривой и непринципиальный,
в великий город захолустный,
планеты центр принципиальный.

Игорь Миронович, вы давно уже обитаете в Святом городе. Я был там.. И осталось впечатление, что жить в Иерусалиме — все равно, что жить в Мавзолее. Или, по крайней мере, на Красной площади. Как вы с этим справляетесь?
Это очень унизительное сравнение, потому что я не хотел бы жить рядом с Лениным — лучше б сразу повесился. Но жизнь там действительно немножко музейная, потому что чувствуется близость святынь. Всяких: и христианских, и еврейских, и мусульманских — их там дикое количество. У меня личное ощущение, что в Иерусалиме камни готовы заговорить. То, что это святое место, — безусловно.

Вы были свидетелем каких-нибудь чудес?
Конечно. Вот наша семья приехала и прижилась. Это полное чудо — не должны были: должны были умереть с голоду.

Как удается жить и чувствовать себя комфортно — и удается ли вообще — в обстановке взаимной ненависти с палестинцами?
Вы знаете, этой ненависти нет. Абсолютное большинство арабов хотят жить в мире, рожать детей, гулять, работать и так далее. Но вот эта раковая опухоль, которая называется фундаментализм… Я бы так не называл даже…

Еще не придумано название для этой гибельной штуки, которая всему миру сейчас угрожает. Однако это все на периферии где-то, и для нас это сказывается взрывами, страхом, омерзением, опасностью для жизни. А так жить очень легко и комфортно. У сибирских животноводов есть замечательная пословица: «Человек не скотина — ко всему привыкает».

В чем корень палестинской проблемы? В Арафате?
Не-ет. Арафат — человек гениальный (умер от цирроза печени 11 ноября 2004 года в парижской клинике. — В.Б.). Думаю, в историю он войдет как гениальный профессиональный убийца, как чудовищный подонок по отношению к собственному народу. Кроме того, что он и его приближенные воруют абсолютно все деньги, которые присылают разные страны, чтобы палестинцы не умирали с голоду: ничего до них не доходит, — Арафат не хочет, чтобы было палестинское государство.

Он не хочет жить в мире. Он хочет умереть борцом. Великим борцом за освобождение. А государство ему ни к чему, потому что придут заботы строительные, конструктивные, экономические. Корень всего — не в Арафате. Там еще десятки людей, озаренных кровью и гибелью. Вместо Арафата придет кто-то, более злобный и менее политик. Арафат — хитрая лиса, он все умудряется сглаживать. Придут бойцы.

Прольется кровь — и не только у нас. Те фанатики, которые у нас взрываются, — там смесь бизнеса, политики и темного религиозного фанатизма. Настолько темного, что он материалистичен. То есть смертник до того верит, будто через десять минут после взрыва он окажется в раю, где его ждут фонтаны, тепло и семьдесят гурий-девственниц, что свой хер он перевязывает пластиковым пакетом, веревкой и проволокой — чтобы при взрыве уцелел.
Байка от Губермана

В соседнем с моим лагерем сидел старый еврей, «бытовик», что-то украл у себя на заводе. Фамилия у него была — Райзахер. Так ему дали кличку — Меняла.
В Алма-Ате первым делом мне налили

Когда поднимается рюмка,
любая печаль и напасть
спадает быстрее, чем юбка
с девицы, спешащей упасть.

Бог с ней, с политикой. Давайте от нее отойдем.
Да, давайте лучше выпьем и закусим. Я все ем и пью, кроме керосина. Со свиданьицем и за субботу! (С чувством вкушает рюмку «Адиля»). Оч-чень хорошая водка, очень! М-м!

Тогда вопрос по теме. Почему литераторы, пишущие на русском языке, никогда не стесняются, а порой и бравируют своим пристрастием к выпивке?
А почему человек должен стесняться выпивки? Выпивка — естественная часть стола во всем мире. Неумеренной выпивки можно стесняться, хотя я бы ее тоже не стеснялся.

Расскажите, пожалуйста, об эволюции ваших взаимоотношений с водкой.
Не было никакой эволюции — мы дружили всегда. Я считаю водку естественной частью еды, дружеского застолья. Если ко мне пришел приятель со своими проблемами, я ему чашку кофе поставлю только после водки, коньяка или виски. Потому что я его уважаю, и ему от этого хорошо.

А творчество и водка — это единство и борьба?
Я выпивкой совершенно не пользуюсь для работы. Работается ли, когда поддашь? По-моему, нет. Как-то сочиняли стишки в пьяном состоянии — бывало, но наутро я их выбрасывал. Как допингом пользоваться этим не получалось. Но если бы получалось — употреблял бы. Давайте выпьем за присутствующих здесь дам! Изумительно — я впервые в жизни во вкусном еврейском ресторане, потому что нет ни одного еврейского блюда, — и это счастье. (Справедливости ради надо сказать, что в ресторане «Звезда Давида», где проходила эта беседа, готовят и рыбу фиш, и штрудель, но, похоже, Губермана еврейская кухня притомила. — В.Б.). Кстати, я был в сотнях городов Америки, Австралии, Европы, Израиля и России, но нигде меня не принимали так гениально, как в Алма-Ате. Незнакомый человек встретил в аэропорту, усадил в машину — и тут же налил рюмку!
Байка от Губермана

Пожилой врач, профессор Владимир Львович Кассиль, сын того Кассиля, которого мы все когда-то читали, рассказал мне замечательную историю. Когда он был еще молодым ординатором, к ним в больницу привезли пациента с первичным диагнозом: «Ушиб мошонки о Каширское шоссе».
Стишки выделяются, как желчь

Я в сортир когда иду среди ночи,
то плетется мой Пегас по пятам,
ибо дух, который веет, где хочет,
посещает меня именно там.

Игорь Миронович, вы называете себя лентяем и пофигистом. Но для того, чтобы написать такой толстый роман, как «Штрихи к портрету», нужна как минимум самодисциплина…
Я написал не одну толстую книжку. Еще я писал научно-популярные книжки и романы за членов Союза писателей.

«Негритянская» работа?
Точно. Один даже могу назвать — в Политиздате вышел большой роман про народовольца Николая Морозова «Побежденное время». Под фамилией Марка Поповского. Его написал я — от буквы до буквы. Марк в это время писал свою самую лучшую книжку про хирурга Войно-Ясенецкого и отдал мне этот договор.

Марк был единственным, кто об этом громогласно объявил, когда меня посадили. Остальные мои «белые» господа молчат, поэтому и я не могу говорить. Так вот, толстые книжки не опровергают моей глубокой уверенности, что я лентяй и бездельник. Стишки пишутся сами, и о них можно не говорить.

Я написал их более пяти тысяч. Они — как желчь из печени — просто выделяются. А вот проза… Все, что я писал, я писал с большим азартом и подъемом. И это время как бы вычеркивается из времени ленивой расслабленности.
Евреи наш воздух вдыхают…

Всю Россию вверг еврей
в мерзость и неразбериху:
вот как может воробей
изнасиловать слониху.

Зачем же вы льете воду на мельницу антисемитов?
Не лью. Меня в свое время активно печатала черносотенная газета «Пульс Тушина». К сожалению, она канула в вечность — я очень ее любил. Грязная, злобная, а самое главное — бездарная газета. И в ее статьях очень часто приводились мои стишки. Но! Эти ревнители русского языка, желающие освободить его от присутствия нас, русскоязычных инородцев, все время проявляли жуткую глухоту к своему любимому языку. Они печатали мои смешные стишки, которые самим своим строем противоречили тому, что в них написано. Например:

Евреи клевещут и хают,
разносят дурманы и блажь,
евреи наш воздух вдыхают,
а вон выдыхают не наш.

Надо быть полностью глухим к родному русскому языку, чтобы считать этот стих антисемитским.
Мент дал в рыло — и уже имеет право

Растут растенья, плещут воды,
на ветках мечутся мартышки,
еврей в объятиях свободы
хрипит и просит передышки.

Игорь Миронович, вы разочаровались в демократии?
Нет. Здесь про евреев, потому что подходило к слову, но и россиянин, и казах в объятиях свободы хрипят и просят передышки. С вашего позволения приведу цитату гениального писателя Герцена: «Как ни странно, но насильственное рабство легче переносится народами, чем неожиданный дар свободы». Согласитесь, что это абсолютно точные слова. Поэтому та свобода, которая в Россию, да и к вам, пришла сверху… Вы же видите, что происходит.

В чем разница американской, израильской демократии и постсоветской?
В англиях и америках человек вот с такого возраста вырастает в ощущении privacy, частности своей приватной жизни, ее неприкосновенности. Отчего он — личность свободная. Он точно знает, что забрать его невозможно, побить без основания в полицейском участке, предъявить ему обвинение огульно — невозможно. Советским людям ценности демократии спустили сверху. Они в них не верят: эти качества не от рождения, не нутряные. Они могут вяло сказать менту: ты не имеешь права. Мент даст по рылу — и уже имеет право. Англичанина не побьешь. Он замкнется от этого, но раскалываться не станет. В СНГ такое будет еще не скоро.
Лучшая в мире публика

Я хотел прожить много лет
и услышать в часы, когда пью,
что в стране, где давно меня нет,
кто-то строчку услышал мою.

В чем для вас отличие публики эмигрант­ской и отечественной?
Публика в бывшем Союзе — это самая лучшая в мире публика. Здесь до сих пор сохранилось уважительное отношение к слову. Изумительно слушают. Правда, у этого уважительного отношения есть и отрицательная черта: так же уважительно слушают речи всяких мерзавцев и подонков. Что касается заграницы, то наш советский человек, выехав, мгновенно становится членом потребительского общества. Поэтому в кресле он сидит с некой вялой снисходительностью или надменностью. И на лице у него написано: я за тебя заплатил 10 долларов — подпрыгни, удиви меня и расскажи. И слушает он совсем по-другому. Поэтому российская публика — а я не разделяю алматинскую, скажем, и российскую — лучше всех.
Поживите с мое — тоже огорчитесь

Усталость сердца и ума –
покой души под Божьим взглядом;
к усталым истина сама
приходит и садится рядом.

Я заметил, что «Иерусалимские гарики» в сравнении с «Гариками на каждый день», написанными еще в Союзе, больше печальны, чем смешны…
А вы поживите с мое — тоже огорчитесь.

Как воспринимаете неизбежность конца?
Отношение двойственное. С одной стороны, страшно. А с другой — дикая надежда на перевоплощение.
Жену люблю — потому и боюсь

Любовь не вздохи на скамейке
и не прогулки при луне,
а кто женился на еврейке –
тот это чувствует вдвойне.

О чем мы не успели поговорить?
О женщинах, о славе, о любви совершенно не говорили.

Вы сами как-то объявили табу на тему любви.
Я не колюсь со случайными людьми насчет женщин. Но разговариваю — ради Бога.

Тогда — как относитесь к жене?
Жену я боюсь. Очень. Очень люблю и поэтому боюсь. Думаю, это связанные вещи. Вообще мужик, который не боится свою бабу, — он порочит наше мужское достоинство. Женщины все делают лучше нас. Просто из гонора мы не можем этого увидеть. Не хотим.
Чтоб мы так жили, как мы сидим!

Спасибо за беседу, Игорь Миронович.
Вам спасибо. Нет, правда — спасибо!.. Ведь журналисты попадаются разные. Расскажу о нижнем пределе. Приходит как-то девка молодая и с легким стеснением говорит: «Игорь Миронович, вы меня извините и поймите правильно. Я работаю в газете «Вечерняя Москва» третий день. Мне сказали: езжай к Губерману и бери у него интервью. Скажите, чем вы занимаетесь, а то я даже не знаю». Я решил покуражиться и отвечаю: «Девочка, я очень знаменитый гинеколог и дикий профессионал. Если у вас есть какие-нибудь неполадки, сейчас мы все сделаем. И даже перчаток не нужно». Потом, конечно, все надиктовал…
Будьте здоровы! Чтоб мы так жили, как мы сидим!
Из записок Губерману

* Игорь Миронович, а правда ли, что после концерта евреям вернут деньги за билеты?
* На Губермана — без оглядки:
Раз в год случается.
И этот вечер, словно *нецензурная брань*,
Пусть не кончается!
* Получал удовольствие от ваших стихов. Оно было бы большим, если б зал отапливался. Рабинович.
* Мне стыдно за вас, представителя Израиля, и за еврейскую молодежь, сидящую в зале, в то время как вы со сцены употребляете названия злачных мест (жопа).
* Не ваш ли это тонкий лирический рассказ, который кончается словами: «Догоню — убью к ебени матери»?

Алма-Ата, декабрь 2001 года.
Опубликовано в газете «Время»

?????
Гость


Вернуться к началу Перейти вниз

Re: Игорь Губерман

Сообщение  Спонсируемый контент


Спонсируемый контент


Вернуться к началу Перейти вниз

Предыдущая тема Следующая тема Вернуться к началу


 
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения